January 13th, 2021

Мой добрый папа


Так называлась чудесная, пронзительная повесть Виктора Голявкина. К сожалению, давно забытая, как и её автор...

Но я — о своем папе: сегодня, в старый Новый год, ему бы исполнилось 98.  


Папа прошел войну (был летчиком-метеорологом и аэрофотосъемщиком), потом закончил геофак МГУ, поздно женился, родилась дочка. Мечтал о сыне. Был счастлив, когда спустя восемь лет мама снова забеременела. Приехал в роддом на Щипке, где она рожала, изо всех сил ждал добрых вестей. «Гражданин, вы — такой-то?» — спросила его вышедшая в коридор санитарка. «Да, — нетерпеливо сказал папа, — ну что там?» «Поздравляю, у вас дочь», — ответила добрая женщина. «Неправда!» — прошептал папа и убежал.


Потом, когда увидел крошечную лохматую головёнку и веселую мордаху, растаял. А дальше... даже не знаю, кого он еще так же любил, как меня, свою Мамуку-Барабуку. 


Папа обожал музыку, слух и голос у него были отменными. «Хочешь, чтобы наши девочки пели?» — спрашивал он маму. «Конечно!» «Тогда не пой». Папа очень гордился, что я лет с пяти легко определяла, что он насвистывает (в этом деле он особенный мастер был): увертюру к «Руслану и Людмиле», соль-минорную симфонию Моцарта, арию варяжского гостя, адажио из «Лебединого»...


А еще мы с ним ставили музыкальные сценки. Была такая забавная песенка с припевом: «Ты куда, Одиссей, от жены, от детей? — Шла бы ты домой, Пенелопа!» Я была страдающей Пенелопой, воздевала руки, падала на колени, рыдала, а папа, замотанный в простыню, заколотую на плече маминой брошкой, метал на меня огненные взоры и указывал место, где надлежало быть древнегреческой жене. 


Помню и другую: «Тебя просил я быть на свиданье, ты обещала встречи, как всегда...». Это когда они так и не встретились, потому что один «был у аптеки», а другая «в кино искала вас», и назавтра они договариваются «на том же месте, в тот же час». И дальше — чарльстон. Папа научил меня лихо его отплясывать, и как же это было весело! Я ж маленькая совсем была, едва ли в школу ходила...


Ну а наша «коронка», как говорит нынешняя попса, — сценка немузыкальная и слегка неприличная. Папа — сгорбленная старушка в платочке и с палочкой— кряхтя входит в кабинет врача и говорит: «Доктор, я стала очень плохо слышать! Вот пукну — и не слышу!» Я — строгая, в белом халате —  отрываюсь от записей, строго смотрю на больную и толстым голосом говорю: «Хорошо, я выпишу вам лекарство». «И что, я буду лучше слышать?» — недоверчиво спрашивает старушка, уже начиная пузыриться от хохота. «Нет, вы будете громче пукать!» — в восторге кричит доктор, и вся семья валится со стульев.


Забыла сказать, что, кроме мамы, сестры и бабушки, у нас был еще один благодарный зритель — папина сестра тетя Лиза. Её смех обычно был слышен на соседней улице... 


Еще одной нашей общей с папой страстью было плавание. Мы запросто переплывали кратовский пруд туда-обратно, высокомерно поглядывая на разновозрастный народ, копошащийся у берега: телята!


Семья бедная была: двое детей, бабушка, деньги за кооператив выплачивали, со здоровьем было далеко не все в порядке. Я всё донашивала за сестрой. Папа говорил: «Хорошо, что у меня дети: всегда могу полакомиться кожурой от яблочек!» А еще грустно шутил, что может снимать носки, не снимая ботинок. Но к морю нас - возили! И книжки покупали, и в театры водили! А когда сестре-студентке купили голубое зимнее пальто с серебристым норковым воротничком, вся семья две недели питалась одной гречкой...


Меня никогда не воспитывали — просто любили. Зато я видела, как папа и мама относились к своим родителям. Застала однажды такую картину: старенькая моя бабушка сидит в кресле, а папа — на коленях перед ней, и руки ей целует. Бабушка святой была, вышла замуж за вдовца с четырьмя детьми, папа — общий, пятый.


Моя мама жива, ей 96. Папа её сильно любил, очень боялся, что она уйдет первой. Его нет на свете почти 20 лет. Мой замечательный, любимый, добрый папа...